о. Андрей Белят ОР

НЕ ПРЯЧЬТЕ СМЕРТИ ОТ ДЕТЕЙ

Трехлетняя Саша обнаружила, что бабушки в своей комнате больше нет. Она начала спрашивать родителей, куда делась бабушка. "Она на небе", - объясняли ей единогласно. Ответ казался удовлетворяющим, но Саша не переставала время от времени задавать этот вопрос. Когда в пять лет она опять вернулась к этой теме, получив тот же ответ, неожиданно заявила: "Тогда я не хочу на небо!"

Оказавшись в наиболее философском возрасте, этот ребенок не побоялся сказать свое громкое "нет" тому, что ученые называют "позитивистский агностицизм". С одной стороны, смерть является чем-то естественным, присущим всей окружающей нас природе: умирают собачки, умирают реки, умирают деревья, умирают даже звезды. Почему бы и человеку не умереть? С другой стороны, мы не умеем ответить "что потом". "Небо", о котором говорили Саше родители, это признание: "Не зноем где и как, но исчезнуть совсем невозможно". Пространство культуры и истории, в котором живет человек, драматически подсказывает ему, что смерть животного и смерть человека - это совсем разные вещи. В рождении, жизни и умирании отдельного животного трудно обнаружить индивидуальный смысл - как правило, этот смысл выражает душу, сущность всего вида. Конечно, иногда животные причастны смыслу жизни конкретных людей: например, собака, спасающая человека. Но смысл ее подвига - это только участие в смысле жизни спасенного.

Со смертью человека иначе. Философия языка открывает удивительную связь: совершённый как законченный и совершенный как тот, у которого нечего убрать и нечего добавить. Несовершённый круг остается несовершенным, и наоборот, к законченному кругу нечего добавить. Совершив свою жизнь, человек делает ее совершенной. Вспоминая смерть и жизнь близких и важных в нашей жизни людей, мы без особенного труда можем обнаружить, что их смерть открыла нам новый смысл их жизни. Хотя их уход был подчас черезвычайно болезненным для нас, вдруг оказывалось, что они вышли из ряда обычных авторитетов, советников, ходатаев или помощников и неожиданно сделались краеугольными камнями нашей жизни. Каким-то образом они увековечились, с ними мы уже не будем спорить. А если в чем-то мы были с ними несогласны, то сейчас видно, что в этих спорах мы скорее были похожи на капризных детей, которым все не нравится, но которые ни за что от родителей не уйдут.

Агностик-позитивист оказывается меж двух огней: с одной стороны, может придерживаться чисто биологической интерпретации смерти, а с другой - говорить, что на самом деле смерти нет: точнее, она совершенно несущественна. Пребывая в столь неудобном положении, он практически вынужден молчать о смерти. Вследствие этого, о смерти мы не только не умеем говорить, но также боимся думать, и даже не в состоянии правильно поставить вопрос о ней и о нас. Единомыслие, с которым мы прячем от детей существование смерти, доказывает, что у нас нет ни малейших сомнений относительно правильности нашего поведения, и что эту ситуацию обмана и бегства мы хотим продолжить в следующих поколениях.

Гениальные описания этого притворства и его последствий, которые всех унижают, дал Лев Толстой в рассказе "Смерть Ивана Ильича". В толпе обманщиков и трусов только два человека ведут себя нормально. Один - крестьянин Герасим, в лице которого Толстой предлагает возвращение к натуралистическому пониманию смерти как естественному возвращению в лоно матери-земли. Другой - сын-гимназист, который в силу своей неиспорченной цивилизацией природы и детской наивности сумел быть рядом с умирающим отцом. Конечно, у мальчика, по мнению автора, почти нет шансов остаться нормальным, поскольку, наверное, так же, как и его отец, он войдет в систему городского притворства, где смерть - это бессмысленный тупик. Для Ивана Ильича смерть, которую из чувства приличия он не хотел замечать, отодвигая ее в дальнюю комнату, становится действующим лицом; сам же он - пассивным предметом.

На пути, столь критически описанным Толстым, мы достигли несомненного прогресса. Сейчас неприлично умирать в своем доме - хотя бы и в дальней комнате - цивилизованный человек умирает в больнице, окруженный техникой и равнодушным персоналом. Наши кладбища мы прячем не только подальше от города, но и подальше от дорог, чтобы случайно на них не наткнуться. С городских улиц исчезли похоронные процессии, вид 'ритуального* автобуса не располагает к размышлениям о вечности, куда-то делись черные траурные ленточки. Это разностороннее отрицание смерти имеет свои корни и обоснования еще в древней греческой философии. Так, Платон говорит, что смерти нет, ибо умирает только тело, а душа - суть человечности -вообще не принимает участия в этой драме. Более того, смерть - это освобождение человека из гроба тела. Открыто против реальности выступает Эпикур. Он предлагал не обращать внимания на смерть: пока живем, ее нет; когда она придет, нас уже не будет. В целом размышления древних греков сводились к вопросу умирания, а не смерти. Задачей философа было научить себя и других искусству умереть достойно - ars moriendi. Сократ своей достойной смертью выполняет долг философа и заодно доказывает, что его путь был правильным.

Вышеописанное отношение к смерти, которое мы унаследовали и развили, естественным образом становится наследием, которое мы передаем нашим детям. Однако, на их представления о смерти не меньше влияет электронный мир. Смерть, умирание и убийства - это "хлеб насущный" наших детей; иногда телевизионные новости продают смерть в прямой трансляции. Ценность боевика измеряется количеством трупов, а сцены, где убитый насмерть герой поднимается и отряхнувшись, бежит дольше - не редкость, и не только в мультиках. Так что смерть или весьма нереальна (временный случай), или безопасно отдалена (за горами, за лесами). Не все взрослые играют в компьютерные игры своих детей. А те, кто играет, не всегда понимают, как избиения и убийства, совершенные нажатием кнопки, влияют на формирующееся сознание детей. Смерть может показаться чем-то игрушечным, а ее последствия - прекращенными с момента выключения компьютера.

Речь идет не о том, чтобы боевики заменить драмами о стройке ГЭС, а в компьютерных играх собирать цветочки. Задача, перед которой стоят родители - это войти в реальность смерти, победить мифы, страх и обманы, произведенные боящимися смерти людьми. И если мы не станем с этими проблемами лицом к лицу, наши дети будут убивать друг друга или бабушку, совершенно не осознавая того, что они делают. О подобных случаях пока громко сообщают СМИ, а "прогрессивное" общество выражает свое напыщенное смущение. Но поскольку этих случаев становится все больше, через несколько лет об этом никто уже говорить не станет - все будет слишком обыденным.

Учитывая этот целостный контекст, вопрос "что делать, как разговаривать с детьми о смерти?" звучит достаточно драматически,

Не будем здесь давать христианской катехезы о смерти и воскресении Христа и о человеческом предназначении к жизни вечной, хотя сегодня естественным представляется факт, что именно Евангелие и Церковь выработали реалистический и отважный подход к проблеме смерти, свойственный прежним векам европейской культуры.

Не знающим, что делать. Бог показывает, что Он Сам делает. Именно нашему поколению Он дал Мать Терезу. Ибо ошибаются те, кто думает, что она - выдающаяся благотворительница. Ее гений и суть ее миссии, которые так потрясли мир, - это желание и умение быть рядом с умирающим человеком. И хотя она не написала трактата о смерти и умирании, ее присутствие и присутствие ее сестер рядом с умирающими - это самая громкая проповедь Благой Вести Христа: смерть лишена бессмысленности. То, что оружием этой победы является любовь, Мать Тереза объявила, называя своих сестер Миссионерками Божественной Любви. Чтобы не было сомнений, о каком божестве и о какой любви здесь речь, к индийскому сари она прикрепила маленькое распятие.

Желая начать разговор о смерти, надо победить в себе страх собственного непонимания. Дело в том, что мы с нашими детьми любим вести беседы в областях, в которых мы большие, нежели они, знатоки. Это безопасно и поучительно: пусть видят, как полезно учиться; пусть знают, что с возрастом умнеют. Но с вещами, природа которых таинственна (любовь, смерть, страдание, смысл жизни), совсем по-другому. Знания, приобретенные нами, не выражаются в готовых универсальных формулировках. Каждый человек, каждая очередная смерть, каждый детский вопрос заново ставят меня перед проблемой, где опять оказывается, что мое прежнее знание не защищает меня перед остротой ситуации. Осознавая свою ничтожность перед лицом этих вызовов, я имею шанс приобрести смирение, которое необходимо хорошему философу. Таким способом мы с ребенком оказываемся вместе. Не знаешь ты, но не знаю и я. Тебе шесть лет, мне уже за тридцать. Но вместе попробуем и что-то поймем.

Но это не означает пассивности. Не стоит только ждать, когда дети зададут вопрос. Иногда вопросы задает сама жизнь. Детское изумление по поводу всего, что их окружает, со временем приводит к потребности изучить жизнь и смерть. Многочисленные лягушки, пауки и мухи падают жертвами метафизически-физиологических опытов. Наша реакция не может быть простым запретом или равнодушным согласием. Без нашей помощи ребенку невозможно перейти от материального опыта к духовному содержанию. Именно мы обязаны засвидетельствовать о смысле Божией заповеди "не убивай". Если сегодня согласишься на развлекательное убийство мух, то завтра жертвой развлечения может оказаться сверстник сына.

Используя культуру наших предков, мы можем создать хорошую возможность для разговора. Вместе посетить кладбище, хотя бы в родительскую субботу или на Пасху. А если там похоронены близкие нам люди или мы хотя бы там о них вспомним, то наверное не сможем ребенку говорить "умных глупостей" о смерти. С другой стороны, сами могилы и знаки любящей памяти, которыми переполнено кладбище, говорят сами за себя больше, чем можно объяснить словами. Дети это чувствуют.

Гораздо труднее взять ребенка на похороны. Смерть всегда приходит внезапно и в панике мы творим много глупостей. Одна из них - защитить детей от ужасных впечатлений. Между тем, даже современный психоанализ подтверждает старую мудрость, что обряд похорон - это помощь оставшимся жить - не менее, чем усопшим. Католический Кодекс Канонического Права говорит, что христианские похороны преследуют три цели: выражение почтения человеческому телу, молитва о душе и утешение скорбящих. Разве не внуки скорбят о бабушке больше всех? Разве они не нуждаются в утешении? Разве у них нет права помолиться о близком человеке, понимая, что таким способом они помогают ему, что они в единстве с ним? Многие из нас, если честно постараются вспомнить "благую услугу", которую им в детстве оказали, устранив их от похорон, сами поймут, как поступить в такой драматический час. Ибо настоящей травмой для ребенка будет непонятный обрыв связи с любимым человеком, а не вид мертвого тела. А может быть, мы больше чем за детей боимся за самих себя, чтобы они не увидели нашего смятения и непонимания?